Самому юному перевозчику Аллах-Юня было шесть лет

0
833
Март, 1945 год. Второй ряд слева направо: Степан, мама Александра, бабушка, дедушка. Первый ряд: двоюродные сестры Дуня и Лиза, сестренка Василиса, Егор и Николай. Таким были эти мальчики, когда втроем за лето заготовили 6 тонн сена.

С полутора лет рос Егорка без матери. Мать, Александра, была жива, только к сыну ее не подпускали. Началось с того, что в 1939м вступила она в партию и с того года каждую зиму на один месяц должна была ездить в Покровск на курсы по истории ВКП (б).


Отец и сын

Свекровь ворчала: где это видано – бросив детей и хозяйство, тащиться куда-то? Когда в отсутствие Александры дома, в Тойон-Арыы, умерла маленькая дочка, она невестку не простила. Когда же во время второй Александриной отлучки заболел Егорка, бабка сказала сыну: «Нет у тебя отныне жены. Вернется — на порог не пущу». И не пустила.

До трех лет растила внука сама, а потом умерла, и остались Егорка с отцом вдвоем.

Со смертью бабушки все рассыпалось, даже жить стало негде. Перезимовали в колхозной конторе, потеплело — перебрались в амбар при мельнице.

Когда началась война, Петра, который был туговат на ухо, в армию не взяли. Но осенью 1942‑го ему было велено собираться на перевозку грузов в Аллах-Юнь.

Петр обошел всех знакомых, чтобы оставить сынишку. Не согласился никто. Что было делать? Переночевав в последний раз в «своей» конторе, наутро двинулись в путь — четверо взрослых, мальчонка шести лет и 12 лошадей.

До Якутска доехали порожняком, а в городе получили груз, за потерю которого отвечали головой.

Хождение по мукам

Страшная то была дорога — с незамерзающими зимой ручьями, огромными тарынами-наледями, труднопроходимыми горными перевалами, где смерть поджидала и усталых перевозчиков, и выбившихся из сил лошадей.

И не дай бог столкнуться на узкой — двум саням не разминуться — дороге со встречным обозом! Уступать никто не хотел. Доходило до драк, где олекминцы, к примеру, пускали в ход молотки, которыми подковывали лошадей.

Хорошо, если удавалось мирно договориться выделить по пять-шесть человек с каждой стороны: они сходили с дороги и утаптывали снег, чтобы лошади могли пройти, а снегу того было до пояса.

Чтобы вовремя добраться до места ночлега, коней погоняли нещадно, и все равно приезжали глубокой ночью.

Отапливались «ночлежки» печками из железных бочек, вокруг которых раскладывали снятые со взмокших лошадей хомуты. Чтобы до утра они успели просохнуть, их надо было всю ночь «тасовать», перекладывая поближе к печурке. Это была Егоркина обязанность. «Ты весь день из саней не вылезаешь, вот и спи днем, а ночью работай», — говорили ему, и Егорка старался, как мог.

Зато в горах по краю пропастей он проезжал сонный и не успевал испугаться, только слыша сквозь дрему, как радовались взрослые, когда опасный участок оставался позади.

Возвращение

Вернулись они весной 1943‑го. В Качикатцах одолжили у кого-то ружья и всю ночь стреляли, чтобы на родном берегу узнали об их приезде. Наутро среди редких льдин (ледоход почти прошел) появилась лодка с четырьмя гребцами. Загнали на нее лошадей, забрались сами. На ближайшем острове отпустили коней — пусть пасутся вволю, коли до дома добрались (ко времени возвращения из 12 лошадей у них осталось семь).

А на берегу людей видимо-невидимо. Встречают…

Егорка, который по довоенной жизни помнил, что путешественники приезжают с гостинцами, не знал, куда деваться от стыда — у них-то ничего не было, в Чурапче последние крошки подъели.

В Тойон-Арыы было не лучше — к весне в колхозе «раздели» двери хотонов, сняв с них шкуры, прибитые для утепления, резали их на полосы, варили и ели.

Ловись, рыбка!

Зато летом на сенокосе кормили, и ради этой «нормы» на работу выходили все, кто держался на ногах.

Отец работал на косилке, а Егорку приставили к поварихе — таскать воду и хворост к костру.

Однажды Петр сделал сыну удочку, а наживку — большую лягушку — мальчишка поймал сам. Не успел забросить, как почувствовал — клюет! Да еще как — чуть-чуть, и его самого в воду утянет.

На Егоркин крик примчалась повариха, стали вместе тянуть. Тянули-тянули и вытянули огромную щуку. Большая радость была в тот день у косцов — поели досыта.

В середине июля отец получил вторую повестку.

По пути с покоса сделали остановку на земляничной поляне. Егорка с головой ушел в поедание сладких ягод, а отец, глядя на него, сказал: «Поедем по этой дороге — приедем к твоей тете. Поедем прямо — там ферма, где твоя мама. Дальше — Булгунняхтах. Где останешься, решай сам».

У тети было голодно. В Булгунняхтахе тоже. А мама, если ей случалось где увидеть Егорку, всегда порывалась обнять, поцеловать.

«С мамой останусь», — сказал он после недолгого раздумья.

«Сына тебе оставляю»

Когда они приехали на ферму, мама обрадовалась, поставила самовар. Выпили чаю — молча. Потом отец встал, подошел к двери и только у порога обернулся: «Сына тебе оставляю».

Мать с Егоркой вышли провожать. В каком-то странном оцепенении он смотрел, как отец садится в седло, разворачивает лошадь, но, когда та затрусила по дороге, очнулся и с ревом кинулся следом. Полверсты пробежал, задыхаясь от плача, и только тогда отец не выдержал, остановился.

Намертво вцепившись в него, Егорка рыдал, а тот, чтобы утешить, снял с пояса свой нож: «На, возьми на память. И не плачь. Ты сам сказал, что с мамой останешься».

Тут и мама подоспела, обняла, поцеловала взъерошенную макушку: «Вместе проживем, сынок».

На ферме стал Егорка помогать матери — пас телят, которых надо было собирать и приводить назад до вечерней дойки.

Большая семья

Обнаружилось, что родни у него тут, оказывается, много: кроме Егорки, у мамы была дочка Василиса, а у ее сестры Катерины, чей муж погиб в первый год войны, — четверо детей. Были еще дедушка с бабушкой, от которой скрывали известие о гибели на фронте старшего сына Ильи, а младшему, Коле, было всего восемь лет.

Но зимовать пришлось без Катерины, которую отправили в Аллах-Юнь с грузом — мужчин уже не осталось. Пока она там пробиралась по наледям и перевалам, дома похоронили ее младшенького, Вову. Так и не научившийся ходить малыш долго кашлял, а когда перестал кашлять, взрослые сказали, что он умер.

Маму Егорка с Василисой почти и не видели — уходила утром затемно, возвращалась поздно ночью, но сразу не ложилась: при свете камелька долго шила, штопала. И когда только спала?

Две тонны на брата

Летом, перед самым сенокосом, дед сломал ключицу. Стало быть, работников осталось всего трое: Егорка, его двоюродный брат Степан (обоим по семь лет) и их восьмилетний дядя Коля.

Работали даже в дождь: сгребать нельзя, потому косили. Косы точили так: теплую смолу смешивали с песком, она застывала — вот тебе и брусок.

За лето поставили втроем три больших стога — тонн шесть сена, а то и семь. Дома радовались: «Теперь перезимуем».

Спасало только свое хозяйство: по итогам года в колхозе на трудодни давали всего три мешка картошки и два мешка капусты. Мяса не видели.

Лишь когда пришла весть о разгроме Германии, правление распорядилось в честь великого события забить лошадь. Пир на весь мир устроили в клубе, но детям там места не хватило, им просто куски со стола выносили. И всю ночь ликовал осуохай, а малышня смотрела на него с амбара — снизу-то из-за спин ничего не разглядишь.

118 имен

Но это был не последний праздник. В июне настал черед Ысыаха Победы, где в состязаниях не было равных вернувшимся с войны солдатам. «До сих пор помню, как бегут они к финишу — только белые кальсоны мелькают. Тогда ведь в исподнем бегали», — улыбается Егор Петрович Давыдов.

Заслуженный работник народного хозяйства республики, он 40 лет отработал в Сунтаре — был директором совхоза «Тойбохойский», начальником управления сельского хозяйства. Перебравшись в Якутск, 21 год был заместителем директора Речевой школы по хозяйственной части и только в прошлом году вышел на пенсию. 60 лет трудового стажа (семейного — столько же!).

И никогда Егор Петрович не забывал родной Тойон-Арыы, давно покинутый людьми. На 60‑летие Победы организовал там установку памятных плит с именами 118 колхозников. Каждое лето тойон-арынцы и их потомки выезжают туда, чтобы вспомнить былое…

Источник: газета «Якутия»